Я познакомился с борисом житковым мы познакомились в детстве

ЧУКОВСКИЙ И МАРШАК. Маршак

БОРИС ЖИТКОВ IС Борисом Житковым я познакомился в детстве, то есть Мы были однолетки, учились в одном классе одной и той же Одесской родителям, которые когда-то тоже познакомились, с благодарностью за мое . бесконечных и нелегких переездах сохранилась в стихах о моем детстве. Случайно во время летних каникул я познакомился в Петербурге с известным . далеких прогулок мы познакомились и подружились с очень интересной лесной . печататься Борис Житков, Виталий Бианки, М. Ильин, будущий. Меня сразу словно магнитом притянула к нему его увлеченность, я бы даже В начале года Корней Иванович Чуковский познакомил Маршака с Борисом Житковым, . детство которого протекает в тридцатых годах нашего столетия, мы Я познакомился с другими учебниками для первого класса.

На первом же привале, время которого строго соответствовало расписанию Бориса, я съел за завтраком всю свою порцию брынзы, мне мучительно хочется пить, но я боюсь попросить у Житкова разрешения хлебнуть из бутылки, ибо и для этого у него есть расписание.

Бутылка прилажена плохо, она бьёт меня по бедру и мешает идти, но я не смею остановиться, чтобы привязать её как-нибудь. Вдоль всей дороги, до самого горизонта, железные столбы телеграфа, уже с утра раскалённые солнцем.

Земля от жары вся в трещинах. Единственные живые существа, попадающиеся нам по пути, — навозные жуки, с необыкновенным усердием катящие у нас под ногами свои великолепные шары геометрически правильной формы. Житков шагает чётко, по-военному, и я, чувствуя, что он никогда не простит мне, если я обнаружу хоть малейшую дряблость души, стараюсь не отставать от него ни на шаг.

В самый зной — опять-таки по расписанию Житкова — мы отыскали неподалёку от дороги глубокую балку, где и прилегли отдохнуть. Но не прошло и часа, как мы были разбужены одной из тех страшных гроз, какие бывают лишь на юге в степи. Молнии сверкали одна за другой беспрерывно, гром гремел в тысячу раз громче обычного, а ливень превратил всю дорогу в сплошную реку.

Укрыться от дождя было негде. Я снял ботинки и, следуя примеру Житкова, нацепил их на палку и пошёл по жидкому чернозёму босыми ногами чуть не по колено в грязи. Не прошло и часу, как тучи ушли к горизонту и жаркое солнце так покоробило мокрую обувь, что её было невозможно надеть.

Она, как выражались на юге, "скоцюрбилась". Рано утром в испачканной, мятой одежде, которая ещё накануне была вполне опрятной гимназической формой, голодный, босой, измождённый, с уродливыми грязными ботинками, болтавшимися у меня за спиной, я вместе с Борисом приблизился к Бугу и увидел лавчонку, где светился огонь. Я бросился к ней купить хлеба, но Житков не позволил и вместо хлеба купил, к моему изумлению, мыла, чтобы выстирать в реке наши брюки, сплошь облепленные чёрной грязью.

Покупка хлеба, согласно расписанию Житкова, должна была произойти гораздо позже. Обуздывая мои порывы, Борис, как он сам говорил, учил меня "закалять свою волю". В то время "закалка воли" чрезвычайно увлекала.

Он говорил, что человек, который не умеет подавлять в себе несвоевременные желания и прихоти, недостоин звания человека. Мы долго стирали наши грязные брюки, стоя по пояс в воде, и, разложив их на берегу, долго ждали, пока они хоть немного обсохнут, но над рекой был туман, и мы надели их мокрыми.

Когда мы вошли в Николаев и зашагали по его идиллическим улицам, у нас особенно у меня был такой подозрительный вид, что прохожие неприязненно сторонились нас, очевидно, принимая за жуликов.

Неизвестно, что случилось бы с нами, если бы не выручило чудо. Когда мы, стараясь держаться подальше от центра, подошли к большому старинному кладбищу, у кладбищенских ворот на завалинке сидела рябая Маланья, когда-то проживавшая в нашем дворе — на квартире майора Стаценко, у которого она была стряпухой. Около года назад майора перевели в Николаев, и его жена взяла с собою рябую Маланыо. Теперь Маланья сидела на завалинке вместе с кладбищенским сторожем и, увидев нас, изумлённо воскликнула: Сторож возразил ей с украинской иронией: Но она заахала, засуетилась и бросилась к нам с такой радостью, словно мы были её ближайшие родственники.

Житков попробовал было уклониться от её слишком порывистых приветствий, но не прошло и минуты, как мы уже предстали перед майоршей, которая жила в двух шагах, возле самого кладбища. Майоршу звали Ольга Ивановна, и я всегда буду вспоминать с величайшей признательностью её украинский борщ, кофе со сливками и ту мягкую, широкую постель, которую она велела постлать нам в прохладной беседке, где мы с Житковым проспали тринадцать часов, а потом встали, поужинали, побродили по городу и снова завалились на всю ночь.

Бывают же на свете такие добрые люди! Покуда мы спали, рябая Маланья вычистила, выгладила всю нашу одежду, а Ольга Ивановна написала моей маме и матери Житкова пространные письма, чтобы они не беспокоились о своих сыновьях.

Она была бездетная и томилась от скуки. Весь день она только и хлопотала о том, чем бы ещё угостить нас, чем обрадовать, чем одарить. Она предлагала нам какие-то шёлковые подпояски с кистями, какой-то перламутровый ножик и даже сапоги своего майора.

Я хотел было принять её дары, но Житков, "закаляя волю", наотрез отказался от них; по его примеру отказался и. И рябая Маланья и Ольга Ивановна уговаривали нас остаться у них, но Житков отвечал на все просьбы: IV И вот мы снова на пыльной дороге, в степи, шагаем мимо телеграфных столбов.

Обувь снова у нас на ногах, она сделалась очень просторной, так как Житков сразу же, чуть мы пришли к гостеприимной майорше, добыл у Маланьи сухого гороху, набил им доверху наши ботинки и залил его холодной водой. Горох разбух, и кожа распрямилась. Ботинки стали как раз по ноге. Мешки у нас снова наполнены снедью: Кроме того мы с Житковым прихватили по привычке с собой из кладбищенской церкви около десятка огарков.

Мы прошли уже вёрст тридцать или. Последний привал был у пас совсем недавно — около часу. Но жарища стояла страшная, и мне смертельно захотелось присесть отдохнуть. Зной был такой, что перед нами то и дело возникали миражи, о каких я до той поры читал только в "Географии" Янчина, — тенистые зелёные рощи, отражающиеся в прозрачной воде, — и казалось, что через час, через два мы будем в этих райских местах непременно, но проходила минута — и видение исчезало, как дым По расписанию Житкова следующий отдых предстоял нам ещё очень нескоро.

Увидя, что я, вопреки расписанию, улёгся в придорожной канаве, Житков убийственно спокойным и вежливым голосом предложил мне продолжать путешествие. В противном случае, говорил он, ему придётся применить ко мне тот параграф подписанного мною договора, согласно которому наша дружба должна прекратиться. Как проклинал я впоследствии своё малодушие! Это было именно малодушие, так как стоило лишь взять себя в руки, и я мог бы преодолеть свою немощь.

Но на меня нашло нелепое упрямство, и я с преувеличенным выражением усталости продолжал лежать в той же позе и, словно для того, чтобы окончательно оттолкнуть от себя моего строгого друга, неторопливо развязал свой мешок и стал с демонстративным аппетитом жевать сухари, запивая их мутной водой из бутылки. Это было вторим нарушением нашего договора с Житковым, так как для еды и питья тоже было — по расписанию — назначено более позднее время.

Житков постоял надо мной, потом повернулся на каблуках по-военному и, не сказав ни слова, зашагал по дороге. Я с тоской смотрел ему вслед, я сознавал, что глубоко виноват перед ним, что мне нужно вскочить и догнать его и покаяться в своём диком поступке.

Автобиография Маршака -

Для этого у меня хватило бы физических сил, так как, хотя меня и разморило от зноя, я, повторяю, не испытывал какой-нибудь чрезмерной усталости. По минуты проходили за минутами, а я продолжал, словно оцепенелый, лежать у столба и с отвращением пить тёплую, не утоляющую жажды, грязноватую воду. Пролежав таким образом около часу, я вдруг сорвался с места и, чуть не плача от горя, ринулся вдогонку за Борисом. Но он ушёл далеко, и его не было видно, так как дорога сделала крутой поворот.

Вдруг я заметил бумажку, белевшую на одном из столбов; я бросился к ней и увидел, что она приклеена свечкой, — одной из тех, которые он достал в Николаеве. На бумажке было написано крупными, чёткими печатными буквами: И ниже, обычною скорописью, Житков сообщил мне адрес сестры, проживавшей в Херсоне, ныне здравствующей Веры Степановны Арнольд.

Чувствуя себя глубоко несчастным, я пошёл по опостылевшей дороге. Смутно, как во сне, вспоминаю, что вёрст через десять у меня оказались попутчицы — несколько босоногих деревенских "дивчат", которые тоже "мандрували" в Херсон. У какой-то балки они свернули с проезжего шляха и пошли напрямик через степь сокращённой дорогой.

Я пошёл за ними и потому очутился в Херсоне значительно раньше Житкова, разыскал Веру Степановну где-то неподалёку от Потёмкинской улицы, обрадовал её сообщением, что вскоре придёт её брат, и тотчас же после краткого умывания был посажен за стол к самовару.

Когда я рассказывал ей и её мужу наши путевые приключения, в дверях появился усталый, весь запылённый Борис. Он заговорил со мной как ни в чём не бывало, очень дружелюбно, без тени обиды, и вскоре мы оба были отправлены спать. Но едва мы очутились наедине и я вздумал продолжать разговор, как вдруг, к своему ужасу, услыхал от Бориса: Через день или два на каком-то дрянном пароходишке я, исхудалый и грустный, воротился в родительский дом. Так закончилась моя детская дружба с Борисом Житковым.

Конечно, я был кругом виноват, и всё же кара, наложенная им на меня, была, как мне кажется, слишком суровой. Но такой уж был у Житкова характер: Я понимал его гнев: V Не то чтобы наши отношения совсем прекратились. Но из неразлучных и закадычных товарищей мы на долгое время стали просто знакомыми. Изредка он приходил к моей маме, приносил ей какие-то свёртки, которые она прятала в погребе, под флигелем, где мы тогда жили.

Прямо под нашей квартирой был погреб, и там в — году Житков, как он сообщил мне потом, прятал агитационные листки и воззвания, отпечатанные им на тех же гектографах. Понемногу мы начали снова сближаться. Помню морскую прогулку на яхте вместе с ним и Сергеем Уточкиным, будущим лётчиком, легендарно бесстрашным, которого мы оба любили. Помню бежавшего из Сибири украинца-подпольщика, которого Житков на две ночи приютил у.

Помню наши встречи в книжной лавчонке общего нашего приятеля Моника Фельдмана на Троицкой улицекоторый щедро снабжал нас нелегальными книжками, начиная с "Колокола" Герцена. В решениях сентябрьского Пленума Центрального Комитета Коммунистической партии и других решениях партии и правительства разработан план быстрого подъёма сельского хозяйства.

Над выполнением этого плана всюду, рядом с людьми старшего поколения, трудятся комсомольцы. Они первые помощники, надёжная опора коммунистов. По первому зову партии идут они на самые трудные, самые ответственные участки.

Веками лежали нетронутыми плодородные земли в Казахстане, Сибири, на Урале и в Поволжье. Партия приняла решение обработать и засеять эти земли, чтобы страна получила ещё сотни миллионов пудов хлеба. За два года надо вспахать и засеять площадь, которая будет больше территории нескольких европейских государств, вместе взятых. И как в прежние годы, когда десятки тысяч комсомольцев отправлялись по путёвке комсомола строить Днепрогэс, Магнитогорск, Комсомольск-на-Амуре, так и теперь откликнулись комсомольцы, услышав призыв партии.

Много разных специалистов потребуется, чтобы освоить целинные и залежные земли. Туда едут комбайнеры, агрономы, трактористы, токари, слесари.

Просит послать его на подъём целинных земель и шофёр Алексей Карташев. Выйдут тракторы в поле поднимать целину, кто им доставит горючее, воду и семена? И вот тысячи энтузиастов уже работают на целинных землях.

Комсомольцы всегда стремятся вперёд, туда, где трудно, где можно больше пользы принести Родине. Самоотверженно трудятся комсомольцы на всех участках строительства коммунизма: XII съезд комсомола подведёт итоги тому, как работает комсомол, как он выполняет решения партии, как воспитывает бодрых, уверенных в своих силах строителей коммунизма. На съезде будет стоять вопрос и о том, как выполняет комсомол почётное поручение партии - воспитание пионеров. Делегаты будут обсуждать ваши дела, ребята.

Это будет разговор о вашей пионерской жизни, о том, как сделать работу во всех отрядах и дружинах увлекательной и интересной. Тридцать лет назад пионерской организации было присвоено имя Владимира Ильича Ленина.

Тридцать лет назад на Красной площади, у Мавзолея, пионеры дали торжественную клятву: И все эти годы из поколения в поколение, от пионера к пионеру передавались славные пионерские традиции. Пионер - всем ребятам пример! Он честен и правдив. Он надёжный товарищ, защитник слабых, враг лодырей и хулиганов. Пионер хорошо учится, он должен много знать и уметь. Пионер ставит общественные интересы выше своих личных интересов.

Пионер должен любить труд, не быть белоручкой, посильными общественно-полезными делами он помогает Родине. Пионер, как зеницу ока, бережёт звание юного ленинца.

Он должен быть образцом поведения в школе и дома. Помните ли вы эти пионерские традиции? Всегда ли вы поступаете так, как должны поступать юные ленинцы? Пионерская организация учит вас активно участвовать в работе звена и отряда, дорожить своим коллективом, работать дружно, всегда доводить начатое дело до конца.

Но ещё не во всех отрядах и звеньях кипит дружная работа, не всех пионеров волнуют дела их отряда! Выбирая новый совет отряда, пионеры горячо критиковали свою работу. Они придумали интересный план, но вскоре забыли о нём. В отряде попрежнему скучно, пионеры попрежнему бездействуют.

Значит, нет в этом отряде настоящей пионерской дружбы. В некоторых отрядах работает только совет отряда, а остальные пионеры равнодушно стоят в сторонке. Не удивительно, что на одном из сборов остались только члены совета отряда, а остальные ребята разбежались.

Скучно в таком отряде пионерам. А вот пионеров Доможировской школы Ленинградская область никто не тянет на буксире. Они сами находят дело по душе. И работа у них спорится. Задумали, например, ребята устроить концерт для колхозников деревни Викшинги. Уложив в рюкзаки костюмы для выступлений, свежие газеты и журналы, ребята на лыжах отправились в поход. С удовольствием вспоминают колхозники весёлый концерт, да и сами ребята довольны. Пионеры 2-й урюпинской школы Сталинградская область вместе с комсомольцами разбили новый красивый сквер на улице, где стоит их школа.

У настоящих пионеров много живых пионерских дел. Надо только дружно работать, быть активным членом большого пионерского коллектива. Быть смелыми, инициативными, настойчивыми, дружными учит вас, ребята, ваш вожатый - комсомол. Растите достойной сменой комсомолу, юные ленинцы! Готовьтесь стать знающими, умелыми, всесторонне образованными строителями коммунизма! К борьбе за дело Ленина - Сталина будьте готовы! Адомелис запускает последним снежком в барахтающегося в сугробе Стасюкаса и, спотыкаясь, вваливается в сени.

Со двора ещё доносится воинственный клич товарища - призыв бороться до победы, но Адомелис уже стоит посреди комнаты, освещенной большой лампой. Валенки его все в снегу, с них на пол натекла уже лужица воды.

Раскрасневшиеся от мороза щёки жарко обдаёт теплом натопленной избы, по всем суставам разливается приятная усталость.

Играть в снежки больше не хочется, хотя Стасюкас и гнался за ним до самых дверей избы кузнеца Ионаса. Только и всего членов семьи в домике, который колхоз построил молодожёнам. Анеле вяжет толстый шерстяной чулок; спицы так и мелькают в её тонких проворных пальцах. Ионас, без пиджака, в галошах на босу ногу, возится с аккумулятором за столом. Улыбаясь во весь рот, Адомелис одним духом выпаливает: Что варили да пекли - всё на стол вали! Он как будто и не рад гостю. Анеле бросает на Адомелиса быстрый, рассеянный взгляд и, не промолвив ни слова, опять берётся за работу.

Три, а может, и две недели тому назад Адомелис вдоволь нахохотался, чуть не лопнул. Пришёл он как-то вечером, а Ионас с тетрадью в руке в одном углу комнаты, Анеле - в другом. Ионас был в тот раз точно вовсе и не Ионас. Анеле, гневно сверкая глазами, обзывала его американцем и, мало того, ещё и гангстером. А Ионас свою жену звал не Анеле, а каким-то чужим именем и упрекал за то, что она большевичка. Обрушивая друг на друга потоки гневных слов, они чуть было не подрались.

Но потом оба вдруг разом глянули на испуганного Адомелиса, да как захохочут! Оказывается, это они к спектаклю готовились. Адомелис даже название пьесы помнит: У Адомелиса ёкнуло сердце. Ходить в гости к своим взрослым друзьям он очень любил.

Сейчас, когда дни стали чуть длиннее и времени после уроков больше, он частенько шагает через поле к Анчюлисам Ионас как был Анчюлис, так и остался, а Анеле переменила свою фамилию. Избушка Адомелиса старая, с глиняными полами.

Хоть мать ежегодно и оклеивает растрескавшиеся стены бумагой, на них темнеют пятна копоти. Хата дружка его - Стасюкаса - тоже не лучше: А дом кузнеца Ионаса и бригадира Анеле совсем другой: Дом и без огня как будто весь светится.

Но самое важное, конечно, не дом, а неизменно весёлые его хозяева Ионас и Анеле. Они вечно чем-нибудь заняты, вечно что-нибудь делают или, посадив за стол и Адомелиса, читают вместе книгу. Читает, конечно, Ионас, а они с Анеле слушают… Книг-то, книг сколько у них навалено! Ионас готовится сдавать какие-то экзамены. Ионас снимает со стола аккумулятор, складывает инструменты в ящик. А ну-ка подойди поближе, - подзывает он мальчика.

Кузнец старается говорить бодро, но в голосе его звучит какая-то печальная нотка. Может, Анеле обидела Ионаса? Но, обернувшись, Адомелис понимает, что и ей не весело. Ресницы у неё влажные, глаза покраснели. Он смотрит на сплошь затянутое морозными узорами окно. С одного конца на другой, с одного на другой! Адомелис впервые видит, как ссорятся Ионас и Анеле. Нет, у Адомелиса коньков.

Детство Бориса Житкова (воспоминания К. Чуковского)

У Генуте коньки совсем новые, такие длиннющие, с блестящими лезвиями. Только у него, у Адомелиса, нет коньков, если не считать одного деревянного. Когда однажды он попросил мать купить ему коньки, та рассердилась: Отец Адомелиса погиб на фронте, и Адомелису, дескать, стыдно даже мечтать о коньках. Пусть радуется, что башмаки целые, что маслом хлеб может, намазать. И всё же Адомелис до сих пор не может понять, почему это стыдно мечтать о коньках.

А Ионас, точно он сам видел, как Адомелис на своём единственном самодельном коньке ковылял позади всех ребят, говорит: Она такие коньки тебе купит, что все завидовать станут… Вот остолбенеют ребята!

Адомелис выбежит на Дотнувеле, и широкие лезвия так и засверкают молниями. Не то, что теперь: Однако Анеле очень удивляет Адомелиса. Ионас краснеет и резко поворачивается к. Однако голос его попрежнему звучит миролюбиво: Ведь учиться нам всем надо… До сих пор ты была передовиком. А сможешь ли дальше без учёбы впереди идти? Анеле даже и слушать не хочет.

Не успели ещё жизнь наладить, ничего ещё своего не приобрели… Адомелис растерянно смотрит то на одного, то на другого. С твоими четырьмя классами тебе только в огороде копаться, а не бригадой руководить… Агротехника - это наука, её освоить надо… Если бы меня правление послало, поехал бы сегодня же!

Скажи, разве раньше мы могли так учиться? Ионас молчит, покусывая губы. Он стоит подавленный, уставясь па ножку стола. Что это вдруг за несчастье стряслось! Анеле бросает чулок - клубок шерсти закатывается в самый дальний угол - и обнимает Адомелиса.

Гладит его волосы, заглядывает ему в глаза и шепчет: А коньки я тебе и без этих курсов куплю! Побледневшее, бесконечно родное лицо Анеле так близко, что её горячее дыхание обжигает мальчику веки.

Анеле, его большой, хороший друг, уважаемый всеми бригадир, просит у него защиты? И кто её обидел? Тоже его большой, справедливый друг Ионас! А кузнец меряет комнату большими, тяжёлыми шагами. Каждый шаг больно отдаётся в груди Адомелиса. Остановившись вначале у одного окна, потом у другого, Ионас хватается за карманы. Неужто он ищет папиросы?

В канун свадьбы Ионас бросил курить и с тех пор на папиросы даже не смотрит. Адомелис осторожно высвобождается из рук Анеле и отступает к дверям. Никто сегодня его не удерживает, не так, как обычно, когда его силою тащат из сеней и даже из калитки обратно в дом. Анеле вздыхает, поднимает клубок и возвращается к столу. Может, и мы тогда веселее будем… Адомелис, ни слова не говоря, прыгает с высокого крыльца в снег. Темноголубое небо полно ярких звёзд. Заливая землю ровным голубым светом, величественно плывёт полная луна.

Под высоким-высоким сводом без конца и края расстелились пушистые поля. Дальше, за Дотнувеле, словно сказочные башни, высятся огромные стога сена. Матово сверкают обледенелые стволы неподвижных лип. По наезженной дороге скрипит обоз с лесом; причудливо ломаясь на сугробах, по полю скользят тени лошадей и саней. Так вольно, вольно и красиво… До грусти красиво, до печали!

Не то, что у матери Адомелиса или у Андронене: Стены из тёсаных брёвен, как и в былые дни, пахли смолою. Блестел начисто вымытый пол, проглядывавший между узорчатых половиков, вытканных самою Анеле. Из вышитого полотняного мешочка, повешенного на гвозде между окнами, выпирали газеты. Но не было уже в доме Анчюлисов того веселья и уюта, что так манили Адомелиса. После ссоры своих друзей Адомелис ещё ни разу не лёг и не проснулся без мысли: О семейном разладе Анчюлисов знал не один Адомелис.

Мать и соседка Андронене в один голос обвиняли Ионаса. Кто же теперь его обошьёт, кто постирает, кто за коровой присмотрит? Почему незамужние девушки могут ехать на курсы, а замужняя Анеле не может, Адомелису так и не понять. Как-то по дороге из школы Адомелис завёл об этом разговор с Микасом. Но и Микас не мог ничего толком объяснить. Если бы его, Адомелиса, послали в город, он не поехал бы, а полетел.

В городе высокие-высокие дома, куда нарядней и выше поцюнеляйского костёла. Люди там пешком не ходят, на лошадях не ездят, а в машинах катаются, на автомобилях, самолётах, кораблях.

В городе, говорят, и ночи. Как засветят электричество повсюду - а каждая лампа тебе, что вилок капусты! Рассказывал Горький очень медленно, с паузами, повторяя последнее слово каждой фразы по нескольку раз, так что записывать за ним было легко.

Слой сельдей так густ, что поставь весло — стоит. Верхние слои не в воде, а в воздухе — уже сонные, удивительно красивое зрелище. Есть такие озорники, что ныряют вглубь, под этот остров, но потом не вынырнут,— все равно как под лед нырнули: Как-то в Нижнем зацепился ногою за канат — на дне оказался якорь, — и не мог освободить ногу. Так и остался бы на дне, если бы не увидел извозчик, который ехал тогда по откосу. Извозчик увидел, что вот человек нырнул и не вынырнул, и кинулся к берегу.

Ну, конечно, я без чувств был, и вот тогда я узнал, что такое, когда в чувство приводят. У меня и так кожа с ноги была содрана, как чулок за якорь зацепилсяа потом, как приводили в чувство, катали меня по камням, по доскам, —занозили, исцарапали все тело, я очнулся, глянул, думаю: А другой раз нас оторвало и унесло в Каспийское море Ну, бабы вели себя храбро, а мужчины сплоховали Двое с ума сошли Нас носило по волнам шестьдесят два часа Ну, и бабы же там, на рыбных промыслах! Например, вот этакий стол, вдвое длиннее нашего, они стоят рядом, и вот попадает к ним трехпудовая рыбина и так из рук в руки катится, ни минуты не задерживается, — вырежут молоки Они еще при Екатерине этим занимались.

В другой раз он начал подробно рассказывать, как он из озорства перебегал перед самым паровозом по рельсам. Научил его этому Ваня или Федя Стрельцов, вихрастый мальчишка, товарищ, Стрельцов делал это тысячу раз, и вот Горький позавидовал ему Но тут Горького вызвали по спешному делу, мы так и не узнали, как прошла эта забава. Его вообще постоянно вызывали тогда по всяким оказиям, не давали кончить ни разговора, ни дела, но это не мешало.

Он вставал легко и эластично, уходил, входил и опять уходил, все его движения были точны и четки, как у матроса на палубе, и, сделав что надо, он без труда принимался за прерванное. Однажды у того же камина он рассказывал нам весь вечер о Чехове; к сожалению, из этих рассказов мне удалось записать лишь. Чехов его не любил. А пить ему не дают.

В море вода тоже соленая. Вот он и плывет к реке, чтобы напиться пресной воды.

Житков, Андрей Викторович

Чуть он заберется в реку, люди делают в реке запруду, чтобы не было ему ходу назад, — и кит пойман Таков был на первых порах дружественный, простой и веселый стиль нашей совместной работы. Эта веселость, конечно, немало способствовала ее плодотворности. Работа была не из легких: Нужно было выработать лабораторным путем точные критерии для этой оценки. Именно оттого, что руководство Алексея Максимовича носило такой дружеский и непринужденный характер, оно неизменно вело к повышению качества наших трудов.

Многие были рады просидеть за работой всю ночь, лишь бы Горький на ближайшем заседании взглянул на них благодарно и весело. И он вытянул руки вбок, как древний египтянин. Блок понимающе кивнул головой. Как-то пришла ко мне одна провокаторша, каялась, плакала, слезы текли даже из ушей, а сегодня встречаю ее в одном учреждении — и как ни в чем не бывало: Я обещал выяснить, похлопотать, а она спрашивает: Вот один из этих бесценных автографов: Темно, небо в тучах, на реке стоят огромные баржи.

Между берегом и бортом одной из -них в черной воде кто-то плещется. Влез я в воду, достиг утопающего, взял его за волосы и выволок на землю. А он меня — за шиворот. Где же я тонул, ежели всего по плечи в воде стоял да еще за канат держался?

Слеп ты, что ли? Я закричу, что ты дурак, поверишь ты мне? Давай рупь, а то в полицию сведу! Поспорил я с ним несколько — вижу: У Алексея Максимовича было немало записей о его встречах с Толстым.

Эти записи впоследствии частично вошли в его книгу о великом писателе. Но он потерял их и, думая, что они никогда не найдутся, пересказал их мне как-то ночью по памяти [в девятнадцатом году].

Вскоре эти записи нашлись, и когда я перечитал их в печати, я не нашел двух мелких эпизодов, которые Горький рассказал мне. Шаляпин подошел к Толстому похристосоваться: Толстой промолчал, дал Шаляпину поцеловать себя в щеку, потом сказал неторопливо и внушительно: В первое время он писал их почти ежедневно то одному, то другому из нас —по поводу всякой прочитанной рукописи или намеченной к изданию книги.

При всей своей лаконичности иные из этих писем, или, вернее, записочек стоили пространных рецензий— столько в них было сконцентрировано метких оценок, догадок и сведений. Например, об известном романе английского романиста Голсуорси, который я наметил было к напечатанию в нашем издательстве, он прислал мне такую записку: Процесс развития социальной совести у героя слишком напоминает плохие русские книги х годов. Не думаю, чтоб англичанин мог достичь в столь краткий срок гипертрофии совести, как это случилось с героем Голсуорти.

Мне кажется, что к ней нужно дать небольшое предисловие на тему о развитии самокритики в английском обществе конца XIX века. Я отнюдь не решаюсь навязывать Вам моего отношения к делу, но — убедительно прошу Вас помыслить вот о чем: Мне думается, что такие явления, каковы Уайльд и Б[ернард] Шоу, слишком неожиданны для Англии конца XIX века и в то же время они — вполне естественны— английское лицемерие наилучше организованное лицемерие и, полагаю, что парадокс в области морали очень законное оружие борьбы против пуританизма.

Полагаю также, что Уайльд не чужд влиянию Нитчше. Весьма прошу Вас об этом, считая сие необходимым свяжите Уайльда с Шоу и предшествовавшими им вроде Дженкинса. Извиняюсь за то, что позволил себе исправить некоторые описки в тексте статьи.

Описками он назвал их опять-таки в силу своей деликатности: Я не во всем был согласен с его отзывом об Оскаре Уайльде. При встрече не без робости я заявил ему о своем несогласии. Едва ли мне удалось убедить его, но он предоставил мне полную свободу суждений, потому что в совместной работе был необыкновенно терпим и уступчив, если дело не касалось основных его мыслей.

Вот и еще записка Алексея Максимовича, относящаяся к тому же периоду: Посылаю Вам книгу, которую хвалят. Если вы согласитесь с этим. Щадя писательское самолюбие каждого из работавших с ним литераторов, оп принимал усиленные меры, чтобы кто-нибудь из нас не подумал, будто он давит нас своим авторитетом, навязывает нам свои суждении.

Чуть не в каждом письме он всякий раз оговаривается, что никакого императивного характера высказывания его не имеют. Много усилий было потрачено каждым из нас на составление списка тех книг, какие должны были в ближайшую очередь печататься в нашем издательстве. Эти списки Горький принимал очень близко к сердцу: Мне- было поручено составить перечень наиболее замечательных книг, которые вышли за последнее столетие в США и в Англии.

Перечень этот мы долго обсуждали всей коллегией, при ближайшем участии Алексея Максимовича, а когда он был закончен и отдан в печать, Алексей Максимович взял его снова к себе, чтобы еще раз обдумать. И через несколько дней прислал мне такую Записку: Перевод этой книги есть, она не разошлась в русском издании, читается трудно.

Не много ли Теккерея? Не следует ли ввести се? Нужно несколько рассказов Джерома для брошюр. Вот все, что могу сказать по поводу Вашего списка. Не все из рекомендуемых Алексеем Максимовичем книг представлялись мне достаточно ценными.

Я возражал против включения их в список, он охотно принимал мои возражения. Я тогда же подметил, как любит он, чтобы ему возражали. Но как осуществить эту программу, если хороших переводчиков мало, а главная их масса невежественна, бездарна, неряшлива? Горький поставил перед нами задачу: Горький поручил мне составить специальный учебник для тех переводчиков, которые хотели бы усовершенствоваться в своем мастерстве.

В ней я, между прочим, рекомендовал переводчикам почаще читать Даля, Лескова, Мельникова-Печерского, Глеба Успенского. Мой совет не понравился Горькому, и он написал на полях: Уже после того, как эта книжка была напечатана, он прислал мне из Сорренто такое письмо: Взяв у меня чьи-то переводы рассказов английского писателя Джекобса, он тщательно выправил эти переводы и прислал мне такую записку: III Столько души вкладывал он в будничную, мелочную работу, что у него не хватало минуты для творчества.

При такой нечеловеческой нагрузке он за все эти три года ни разу не дал себе отдыха. Хотя в девятнадцатом году он выхлопотал дачи для писателей на Ермоловке близ Сестрорецка и сам одно время хотел поселиться на даче, но так захлопотался с Домом ученых, что ни разу за все лето не покинул раскаленного города. На следующее лето тоже самое: Однажды он задал нам задачу: Обсуждение этого списка вызвало у нас много споров. Когда заговорили о Загоскине и Лажечникове, Горький сказал: Знания Горького оказались и в этой области больше тех, какие мы предполагали у.

Оказалось, что никто из нас этого романа не читал. На следующий день Горький принес эту книгу и подарил се мне: Привлечен большой исторический материал Капитальная вещь — и чертовски талантливая! У большинства самоучек знания поневоле клочковатые. Сила же Горького заключалась именно в том, что все его литературные сведения были приведены им в систему. Никаких случайных, разрозненных мнений его ум вообще не выносил, он всегда стремился к классификации фактов, к распределению их по разрядам и рубрикам, Во время совместной работы над списками русских писателей я убедился, что Горький не только лучше любого из нас знает самые темные закоулки русской литературной истории знает и Воронова, и Платона Кускова, и Сергея Колошина!

Как это ни странно, некоторых тогдашних писателей даже раздражала огромная его эрудиция. Один из них говорил мне еще до того, как я познакомился с Алексеем Максимовичем: Книг он читал сотни по всем специальностям— по электричеству, по коннозаводству и даже по обезболиванию родов, — и меня всегда поражало не только качество усваиваемых им элементов культуры, но и самое количество.

В день он писал такое множество писем, сколько иной из нас не напишет в месяц. А сколько он редактировал журналов и книг! И как самоотверженно он их редактировал! К стыду моему, должен сказать, что когда в шестнадцатом году один начинающий автор принес мне свое сочинение, написанное чрезвычайно безграмотно, я вернул ему его рукопись как безнадежную. Он снес ее к Горькому. Горький сказал мне через несколько дней: Я глянул в эту рукопись: Эта жадность доходила порою до страсти; всякую книгу, какая попадалась ему на глаза, он хотел не только прочитать, но по возможности переделать, исправить.

Красно-синий карандаш был у него всегда наготове, и я видел в двадцатом году, как он, читая только что полученное от одного литератора ругательное письмо, написанное сумбурным неврастеническим слогом, машинально выправил это письмо: Даже когда читал он газеты, он, сам не замечая того, нет-нет да и поправит карандашом не понравившийся ему оборот в мелкой репортерской заметке — до такой степени его творческой личности было чуждо пассивное отношение к читаемому.

Как-то он взял у меня грузную рукопись — чьи-то переводы рассказов английского писателя Джерома. Он же тщательно отделал всю рукопись, всю испещрил ее своими поправками, а в конце написал: Бокалы для шампанского были налиты чаем без сахарукаждый участвующий получил по роскошной лепешке, величиною с пятак. Присутствовало человек сорок — не.

Дело в том, что профессор Батюшков, почтенный, но бесцветный человек, имел одну простительную слабость: С такой речью он обращался когда-то и к Мамину-Сибиряку, и к Короленко, а теперь обратился к Горькому. Униженных и падших я терпеть не могу. А этого старика не-на-ви-жу. Через минуту Горький смягчил свою резкость улыбкой, по Батюшков сконфуженно потупил глаза и еле досказал свою речь.

Никогда в жизни, ни раньше, ни после, я не видел, чтобы юбиляр полемизировал с теми, кто пришли чествовать и славословить его, но никакие юбилеи не могли помешать Алексею Максимовичу громко осудить те идеи, которые были враждебны. Домой я возвращался с группой типографских рабочих. Рабочие шли и смеялись.

Ненависть Горького была вызвана либеральным псевдогуманизмом профессора. Горький в то время не раз говорил, что эра дряблого гуманизма христианской Европы закончилась, что этот гуманизм разоблачен и дискредитирован всеми событиями нашей эпохи. На ближайшем заседании Горький рассказал мне тихим шепотом, что по случаю его летия один заключенный прислал ему из тюрьмы такое прошение: Не будет ли какой амнистии по случаю вашего тезоименитства?

Я сижу в тюрьме за убийство жены, убил ее на пятый день после свадьбы за то, что она тут следовали очень откровенные подробности. Так нельзя ли мне устроить амнистию? В году он получил телеграмму от неизвестного ему человека: Через неделю после юбилея Александр Блок читал на квартире у А. Тихонова доклад о роли гуманизма в современной культуре.

Горький очень взволнованно слушал, а потом, обращаясь к Блоку, сказал: Споря с ними, он постоянно уснащал свою речь всевозможными учтивыми фразами: Но эта учтивость давалась ему нелегко.

Если кто-нибудь высказывал суждения, представлявшиеся ему вопиюще неверными, он с трудом обуздывал свой гнев и в течение всей речи противника нетерпеливо стучал своими тяжелыми пальцами по столу — то быстрее, то медленнее, будто исполнял на рояли дьявольски трудный пассаж, и лишь изредка отрывался от этой работы, чтобы сердито закрутить свой рыжий ус. А если неприятная речь тянулась дольше, чем он ожидал, он схватывал лист бумаги и с яростной аккуратностью, быстро-быстро разрывал его на узкие полосы и делал из каждой полосы по кораблику.

Восемь корабликов — целый флот, Если же оратор не замолчит и тогда, рассвирепевшие пальцы хватают из пепельницы груду окурков и сокрушительно вдавливают каждый окурок в корабль, словно расправляясь с ненавистным оратором.

Вот некоторые из этих записей Горького: Предлог к требует осторожности: И тот же переводчик заставляет героиню думать в таких формах: Когда питатель представит себе человека, который идет вдоль, а не поперек берега—с закуренной папиросой в кармане жилета, —читатель истерически хохочет.

Эти беглые записи не вошли тогда в мою книжку, так как не все они кажутся мне убедительными, и я печатаю их здесь, как живое свидетельство, какие строгие требования предъявлял Горький к художественной прозе — своей и чужой — и какое у неге было чуткое ухо к звучанию написанных слов. В нашу Студию художественного перевода нахлынуло множество слушателей, и среди них оказалось немало таких, которые и не думали стать переводчиками. Это были начинающие авторы; они нисколько не интересовались переводами, а жаждали писать свои собственные рассказы, статьи и стихи.

Эти писатели были тогда никому не известны и едва ли догадывались, что многих из них так скоро ожидает громкая всесоюзная слава. Горький дружески сблизился с ними и как мог помогал им работать. Задача у него была большая: Вскоре у него возникла мысль напечатать сборник их стихов и рассказов.

Я часто видел их вместе — этих юных литераторов и Горького. Один из таких разговоров, происходивших на Кронверкском, я записал слово в слово и приведу его здесь, так как он кажется мне очень характерным для тональности тогдашних отношений Алексея Максимовича к этой писательской группе. Он даже потеет талантом. Пел между прочим такие стишки: Анархист с меня стащил Полушубок теткин.

Ах, тому ль его учит Господин Кропоткин? Федин, вернувшийся тогда из Москвы, рассказал, что в Москве его поразило, как мужик влез в трамвай с оглоблей. Все кричали, возмущались, а он — никакого внимания. Приехал куда надо, прошел через вагон и вышел с передней площадки.

Федин очень живо изобразил замученную городскую девицу, которая, изголодавшись в городе, приволокла в деревню мануфактуру и деньги, чтобы обменять на съестное. Сунь, не бойся Глубже, до дна. Девица была в отчаянии, но улыбнулась. Баба заметила у нее золотой зуб сбоку. Нравится мне этот зуб, я бы тебе за него картошки сколько хочешь дала Набери картошки сколько хочешь.

Та навалила много, но поднять не могла. Горький на это сказал: Вижу, в окне свет. Глянул, сидит человек и ремингтон починяет. Очень углублен в работу, лицо освещено. Тоже стал глядеть и вдруг: Мало им писать, как все люди, так и тут машину присобачили. И лишь после того, как благодаря ей создалась атмосфера душевной близости, душевного уюта, Горький заговорил 6 рассказах, написанных этой молодежью для сборника, то есть о том, ради чего вся она собралась у.

Сборник должен был выйти под редакцией Алексея Максимовича. Не в целях дидактических, а просто так, потому что я никогда никого не желал поучать.